ФорумМир Кэйранда. МатчастьКарта мираКалендарьГалереяПоискПользователиГруппыРегистрацияВходPR-вход

Хроники Кэйранда  :: Скрипит перо, оплывает свеча... :: Шаги истории
 

 27.02.1254, Да обратится в прах янтарная корона! 

Предыдущая тема  Следующая тема  Перейти вниз 
Автор Сообщение
Изабель Бьято
Дама пик
avatar
Репутация : 136
Очки : 189


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Ср Ноя 14 2018, 01:31
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 2)
1



Дата, время: 27.02.1254, ночь
Место действия: Мэйстон, Хайстрен
Участники: Генрих Бьято, Изабель Бьято, Силиста Филлери
Предыстория/суть темы: Королевская армия у ворот Мэйстона. Но главная опасность исходит вовсе не от неё. Кого же ты пригрел на своей груди, Генрих Бьято?

___________________________________________________
Посмотреть профиль
 
Генрих Бьято
герцог Ланс
avatar
Репутация : 308
Очки : 329


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Вс Ноя 18 2018, 16:03
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 6)
2

Над Лансом царил Месяц Вьюг. Самый тяжелый, самый жестокий месяц зимы. Лансу были неведомы трескучие морозы Севера, ясные, снежные дни и белоснежное покрывало, укрывающее землю. Снег здесь шел так редко, что случался далеко не каждый год, да и то, по большей частью, таял, долетев до земли, смерзаясь на ней в ледяную, комковатую серую грязь. Насколько благодатным был климат Юга в большую часть года - солнечный, теплый и влажный, настолько же нездоровым и жестоким становился он зимой, когда влажность, усиливаясь, насыщала воздух мельчайшими каплями холодной воды, хлеставшими людей, животных и стены домов хлестким, холодным и промозглым ветром, нещадно выдувающим тепло. Дни и ночи напролет выл он, как голодный волк, обрушивая на побережье пенные валы, и волоча по серому небу темные одеяла туч, пригибая вековые деревья и превращая знамена в мокрые, трепещущие тряпки. Даже самый воздух был настолько насыщен постоянной ледяной липучей влагой, что казался полупрозрачным, будто сотканным из тумана. Только этот туман - холодный и мокрый, не сдувало никаким ветром, потому что ветер, срывая с гребней волн пену, только добавлял и добавлял в него этой хмарной мути.

В молодости Генрих Бьято, никогда не блиставший крепким здоровьем, следуя советам лекаря, всегда уезжал на зиму, предпочитая промозглой ланской зимней сырости чистые, здоровые, снежные морозы северных краев, теплые зимние дожди Аспарии  и сухие холодные ветра логрийских плоскогорий. Тем более, когда в его легких прочно обосновалась болезнь, подхваченная, как говорят, от болезнетворных испарений заболоченных лесов Оршира, он старался не оставаться на зиму в Вето, понимая, что каждая из этих зим, может вызвать бурное прогрессирование прежде вялотекущей болезни, и стать последней.
Но по мере того, как шли годы, и здоровье больше не позволяло ему путешествовать, каждая зима, сдвигая хрупкое равновесие, все усугубляла и усугубляла болезнь, играя на руку лихорадке, и с каждым шагом все ближе подталкивала его к могиле.
Он это, разумеется, знал.
Как знал и то, что сейчас и наступила та самая зима, которая совершит последний шаг, и столкнет его в темноту, за которой ждет Безымянный.

Безымянный... Чудовищный страж потустороннего мира, существо без лица, под шлемом которого живет одушевленная Тьма, не ведающая ни страха, ни жалости, ни злобы.  
Странная аналогия, от которой по телу пробегала дрожь. Задумывался ли кто-либо еще над этим жутким сходством? Навряд ли.
Но для Генриха Бьято, который, сидя в кресле, перед распахнутым в исхлестанную липкой моросью, сереющую предрассветную ночь, отстраненно размышляя о самых странных, казалось бы, неуместных сейчас вещах, она явилась в абсолютной незамутненности, о которой полз по телу замораживающий душу холод.
Он думал о нем.
О человеке, который где-то там, за темнотой, ветром и дождем, шел к нему, чтобы призвать к ответу за клятвопреступление, шел медлено, но неумолимо, как и сама смерть которая так же неумолимо подбиралась к нему все эти годы.
О всех тех людях, что шли за ним, людях, которых не остановили ни застеженные перевалы Северного Хребта, ни продуваемое всеми снегами Дикое побережье, ни бури зимнего моря, ни огонь и сталь у побережья Ланса.
Расплата приближалась, и все явственнее ощущалось присутствие Стража богов, о котором ни один человек, пока он жив, старается не думать вовсе.

Генрих знал, что меч Рикарда, бритвенно-острая логрийская махайра, с волнистыми узорами по черной стали, тоже зовется Безымянным.
Намеренно ли Астер нарек свой меч именем этого бесстрастного вершителя правосудия Богов? Навряд ли... Говорят, он до сих пор верен непостижимым богам Севера. Возможно, название дано в честь них, не имеющих имен и зримых воплощений? А возможно это просто проявление его едкой иронии, ведь он прекрасно знает свое нелестное прозвище, которым его именуют за глаза. Оно тогда и понятно, раз хозяин Безмордый, то меч будет Безымянным.

Мысль о холодной стали заставляла ежиться, втягивая голову в плечи. Хотя, она наверняка милосерднее, чем долгая агония болезни, которая тянулась уже неделю, и могла продолжаться, Генрих это знал, еще несколько мучительных месяцев. Месяцев, наполненных удушьем, жаром и сокрушительной слабостью, когда каждый вдох дается с мукой, а каждый выдох окрашивает зубы изнутри мельчайшими брызгами крови из разлагающихся заживо легких.
Если придется выбирать, то выбор будет очевиден. Или можно будет прибегнуть к третьему выходу.

Ведь только у монеты есть всего две стороны.

Истончившиеся пальцы Бьято тронули флакон с драгоценной влагой, погладили грани толстого эгемского стекла. Лекарство, содержащее в себе больше алкалоидов, чем иной яд.
Лекарь лишь недавно решился добавить в него побольше белладонны, когда удушье, снедающее Генриха по ночам, стало таким, что он больше не мог лежать, и засыпал лишь подоткнув гору подушек, удерживающих его сидя в постели.
Наказал пить строго по капле. Смешно.
Генриху вспомнились солнечные дни начала осени, и страх в глазах Изабель, когда он объяснил ей, почему принца бесполезно даже пытаться отравить. Тот и не к таким страшным смесям привычен с детства. Хвала богам, сам он, Генрих, еще не успел привыкнуть.
Опалесцирующий мутный раствор за зеленоватым стеклом обещал иной исход, если выпить его весь. Правда тоже не самый быстрый, но куда лучше позора на плахе, или медленной агонии в собственной постели.
Но сейчас было слишком рано, чтобы прибегать к нему.

Мокрыми, влажными когтями царапнуло изнутри по горлу, поднимаясь изнутри, из легких, наверх, спутником подступающего кашля. Бьято осторожно извлек притертую пробку со стерженьком, подержал этот стерженек над языком, чтобы с него упала капля сладко-жгучего снадобья, закупорил склянку и откинул голову назад, стараясь удержать свое неглубокое дыхание как можно ровнее, в надежде что сдавившая грудь изнутри мокрая лапа разожмется сама собой.

О ней, об этой красной мокрой, липкой твари, свившей гнездо в его груди, он думал не меньше, чем о приближающейся из ночной тьмы угрозе.
Грудная лихорадка - коварная болезнь, способная годами дремать в ослабленном ею теле, давая о себе знать лишь слабостью, одышкой, ночной испариной и сухим кашлем при малейшем перенапряжении, и слабым, едва заметным, но выматывающим силы жаром, усиливающимся к ночи, а потом, в один прекрасный день словно сорваться с цепи, заставляя задыхаться, исходя смертным потом по ночам, и разбивая непереносимой слабостью днем, удлиняя и усиливая лихорадку, и заживо поедая легкие, ошметки которых выхаркиваются вместе с кровью в долгих, мучительных и изматывающих приступах кашля.
Таких обострений Генрих в своей жизни пережил немало, но всякий раз, оно возвращалось с зимой - сильнее и дольше, чем прежде, пока наконец, не наступила эта. Последняя зима.

Подорвали ли его силы окончательно то нервное перенапряжение, беспокойство, и те усилия, которых стоила ему вся сложная, многоходовая интрига с с подготовкой и постепенным разворачиванием мятежа, или попросту пришло его время, он не знал. Но здоровье его, сильно пошатнувшееся еще в начале зимы, с наступлением первых, сырых холодов, стало ухудшаться так стремительно, как не было еще никогда. Уже дважды за последнюю дюжину дней у него шла горлом кровь. Лишь постоянное присутствие искуснейших лекарей Кэйранда и Аспарии, удерживало его на этом свете, и не давало захлебнуться в собственной крови, как это случилось с Феланом Белым Драконом. Они сумели остановить оба приступа, но третьего, он знал, могут не осилить даже они. А уж четвертого и подавно, слишком он был измучен и истощен, чтобы продолжать бороться с болезнью

Он это знал.
Другого и быть не могло.

Даже если бы и не шла к его замку армия преданного им сюзерена, не шептались бы обманутые им вассалы, и не косился бы так характерно, почувствовавший опасность Георг, у которого, чуть ли не впервые за всю жизнь, в голове завелись самостоятельные мысли. Всю жизнь бездумно повторяющий за старшим братом, и не утруждающий себя размышлениями ни о чем, кроме охот, попоек и застолий - Георг теперь похоже явственно понял, что вместо уже такой близкой к нему янтарной короны, он вполне может быть вознагражден топором палача, вместе с Генрихом. Сам ли он эти мысли породил, или подсказала его молодая, предприимчивая супруга, но Генрих видел их так ясно, словно череп его среднего брата был из того же эгемского стекла, что и склянка с лекарством, лежащая сейчас в его влажной от холодной испарины ладони. Георг сейчас явно искал способы выйти сухим из воды. Как будто у него хватит для этого ума.
Генрих не испытывал ни волнений, ни угрызений совести, обдумывая его дальнейшую участь. Судьба этого рыбоподобного, бесхребетного создания, по недоразумению, являющегося его братом, его не беспокоила.
О Джерарде же, единственном, кого считал достойным унаследовать Ланс после себя, он позаботился, чтобы на того не пала даже тень подозрения, и чтобы сам он не наделал глупостей и не сунул голову в петлю из глупого благородства и преданности. Очень позаботился.
Куда тщательнее, чем о собственной неприкосновенности, хотя и она вроде бы была выстроена на совесть.
Ведь что сможет предъявить Беренгар? То, что люди Стиллборна напали на Рикарда и его людей обознавшись? То, что норкинги вырезали и выжгли королевских солдат в их фортах? Разве ж он, Генрих, отвечает за северных разбойников, и за их маскировку? Только слова, одни только слова, пусть и при свидетелях, но без действий, разве не так?

Если только... если только не докопаются до того, что это он нанял норкингов.
Но как они могут это доказать?
Разве что кто-нибудь выдаст. А кто может выдать? Изабель, Эдмунд и Фарегат Леро... Изабель...он даже думать об этом не хотел. Эдмунд не выдаст никогда, он же ненавидит отца и брата. Фарегат... Вообще-то на верность своего капитана Генрих мог положиться всегда, но где гарантия, что тот не попадет в руки Безмордого? Астер умел допрашивать... Боги.... Приказать, что ли, Гару, на всякий случай, заткнуть рот Леро, чтобы тот не смог выдать роковую тайну? Но кто знает, где он сейчас...  
Да и Рикард Астер не дойдет до Хайстрена, если боги хоть сколько-нибудь благосклонны. Об этом он тоже позаботился.
Вот только почему о старом рыцаре до сих пор нет вестей?
Генрих получал донесения о продвижении армии, получал ежедневно, но не получал того единственного, который должен был означать для него кару и позор или суд и оправдание.

Мысли его вновь и вновь возвращались к предчувствию близкой смерти, то проваливаясь в пучину безнадежности и размышлениям о том, чтобы облегчить себе путь к богам, то снова цепляясь за построенную им прочную стену защиты.
Лишь в трех местах в этой стене могла быть пробита брешь, и все три были надежны как стены Хайстрена. Так может, не стоит сдаваться раньше времени...
Болезнь может и отступить... а может и нет, в любом случае, Рикард, этот проклятый Безмордый, так похожий на чудовищного стража, который, казалось, стоял за самой спиной, должен умереть раньше!
Чем бы не закончилась вся эта история.
Что бы не ожидало его, Генриха впредь.
Принц и его люди прошли столько хитроумных генриховых ловушек, но даже проклятое везение не должно спасти Астера от умелого, хладнокровного и умного убийцы, так тонко и умело к нему подосланного.
Генриху доносили, что все прошло как по маслу, что сэра Логарда с его отрядом приняли с распростертыми объятиями, что тот принят в лагере как свой, что он имеет полный доступ и в шатер легата и даже беседует с ним наедине...
Когда же, когда.... Ведь армия уже в пути, почему он медлит...
 Это беспокойство и неизвестность томили Генриха больше чем мысли об угрозе, о болезни, и о возможном предательстве брата.

Он ждал утра, без сна, потому что больше не мог спать не задыхаясь, перед распахнутым окном, в жарко натопленной комнате, чтобы холодный воздух из окна облегчал дыхание, а тепло не давало его истощенному телу остыть, ждал в надежде получить такую нужную сейчас весть, и время казалось бесконечным, а ведь предыдущий гонец был лишь сутки назад, и не принес никаких вестей, кроме тех, что королевская армия продолжает двигаться к Мэйнстону, и к ним, как ручейки в реку, сбегаются все эти гнусные предатели, которые так поддакивали ему на том злополучном пиру, когда от них не требовалось никаких действий, и так быстро переметнулись, едва завидев намек на расплату...

Боги, когда же рассвет.

В дверь робко поскреблись. Немая тень позади спинки его кресла чуть пошевельнулась, но Генрих остался недвижим.
- Если это гонец с востока - открой. Больше я никого не хочу видеть.
Это и правда оказался гонец. Один из той дюжины, которая отправилась вместе с сэром Логардом, и поодиночке возвращавшихся обратно, с новостями.
- Ваша светлость...
Светлость. Не Ваше Величество - как-то отстраненно заметил про себя Генрих. Значит даже для этих мелких сошек моя корона лишь фикция. Боги, зачем я вообще все это затеял... Гонец тем временем говорил, и отвлекшийся Бьято медленно повернул голову, непонимающе глядя на юношу, преклонившего колено чуть сбоку от его кресла.
- … на закате. Я вызвался вперед с дозорными, и ускакал, но навряд ли опередил их надолго.
- Что?
- Принц Рикард, милорд, велел выступать на закате. Форсированным маршем. Они отдыхали весь день, и теперь идут сюда, они достигнут Мэйнстона самое позднее, к полудню, а может и раньше.
- Рикард? Он жив? - известие как камнем упало в желудок, и оборвало дыхание. Так... мгновение.. обычный легкий всадник, этот гонец не знал о миссии старого рыцаря, не стоит выдавать себя спешкой... хотя наверное уже выдал, своим необдуманным восклицанием. Как же трудно сохранить хладнокровие... - Хорошо. Сэр Логард с ним?
- Не знаю, Ваша Светлость, я не видел старика с позапрошлой ночи. Он обычно ехал в свите принцев, но на дневном переходе его уже не было. - гонец помялся и пожал плечами - Прошел слух, что Безмордого пытались убить той ночью, говорили даже что он и убит, но я сам его потом видел, живого и здорового.
Оферхост. Или предал, или потерпел неудачу. Знать бы убит он или схвачен живым. Если схвачен, то мне конец. Хотя мне теперь в любом случае конец. Астер разнесет мои законные оправдания в щепы, хоть кто-нибудь да сознается, не из лояльности так из страха.
Да.

Вот он и конец.
- Ступай... - голос Генриха звучал не громче шелеста шелка, но гонец услышал, поклонился и вышел. Дверь закрылась так тихо, что в захлестнувшей мысли черной пучине, несостоявшийся король Ланса ее не услышал.
Посмотреть профиль
 
Изабель Бьято
Дама пик
avatar
Репутация : 136
Очки : 189


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Пт Ноя 23 2018, 02:54
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 3)
3

В мутном омуте медного зеркала, отражалась освещенная тусклым свечным светом женская фигура. Распущенные волосы тонкими змеями спускаются по плечам на спину и грудь. Задумчивый взгляд темных глаз устремлен в окно. В непроглядную темноту ночи. Ждать осталось совсем недолго, Рикард Авенмор почти довел свою армию до стен Мэйнстона. Почти.
Как легко внушить ослепленному любовью человеку одну единственную мысль, но вместе с тем, трудно. Терпение требуется колоссальное. Не давить, не настаивать. Но мягко нашептывать. Невольно намекать. Когда мысль подобно яблочному семени даст росток, остается ласковой и уверенной рукой направлять и поддерживать. А когда она созреет и обретет форму физическую - пожать плоды.
Губы дрогнули в самодовольной улыбке. Тень шевельнулась казалось бы, вперед своей хозяйки и нехотя поползла за ней к двери.
Пора, Изабель. Пришел твой час!
Замок не спал. Из каждой галереи, перехода, каждой крысиной норы доносились шепотки и горестные вздохи. О вторжении королевской армии в Ланс не знал, разве что глухой. Слуги, кухонные девки и прочая челядь гадала о том, что же предпримет их герцог и повелитель? Какая участь их ожидает? Вначале норкинги резвились на их побережье, сжигая один форт за другим. Теперь вот сам Рикард Авенмор, жестокий и безжалостный пожаловал в Ланс. Дюжина! Защити и сохрани!
Чёрное легкое одение подчеркивало каждый изгиб ее тела, развеваясь за спиной невесомыми волнами. Эхо легких шагов перебили тяжелые и опредленно мужские, заставившие Изабель настороженно приглядеться к вышедшему из покоев Генриха юноше. Один из давешних гонцов вернулся с вестями. Сердце герцогини забилось чаще и она проводила юношу задумчивым и заинтригованным взглядом.
Какие новости привез гонец?
Войдя в покои герцога она лишь скользнула взглядом по верному истукану застывшему у кресла, в котором расположился Генрих. Поджала губы, но в полумраке этого никто не заметил.
- Любовь моя, - подобный осеннему листопаду шепот.
Изабель подошла к креслу и обойдя его, заглянула в серое и осунувшееся от болезни лицо, словно бы ища в нем ответ на так и не произнесенный вслух вопрос: "что тревожит тебя?". Мягкая ладонь накрыла сухую с тонкой, нездорового оливкового оттенка кожей руку в которой Генрих сжимал небольшой предмет.
- Ты не спишь.
Не вопрос. Утверждение.
Складки платья волновались на сквозняке подобно беспокойному морю.
- Какие вести принес гонец?

___________________________________________________
Посмотреть профиль
 
Генрих Бьято
герцог Ланс
avatar
Репутация : 308
Очки : 329


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Сб Ноя 24 2018, 02:10
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 3)
4

Генрих поднял глаза на темноту, и сделал короткий жест, подзывая Гару. Тот прошел несколько шагов, двигаясь так неслышно, как наверное, ходят лишь привидения, и остановился слева от своего господина, достаточно, чтобы тот, повернув голову, мог его видеть, но не становясь прямо перед ним, чтобы не заслонять ему окно. Генрих поднял взгляд, и глаза его показались аспарцу мертвыми.

- Аapane sab kuchh suna hai. - Генрих помедлил и поднял на аспарца глаза. Взгляд их казался мертвым. - Kya aap samajhate hain isaka kya arth hai?

- Haan mere bhagavaan. - мало кто в Хайстрене, за десятки лет, слышал голос Гару, кроме самого герцога, и тех его воспитанников, которыхо обучал своему искусству. И голос этот был странный. Тихий, сухой, шелестящий, как осенние листья, почти бесполый. Наверное, именно таким голосом говорят привидения, населяющие мрачные северные замки. Гару говорил редко и мало, только тогда, когда его господин напрямую обращался к нему с вопросами, и практически никогда не добавлял ничего, кроме прямого ответа. Но на этот раз он продолжил. - Ve jaate hain. Lekin jab main jinda hoon, koee bhee aapako chhoota nahin hai, daro mat.

На бледных губах Генриха промелькнула тень улыбки, такой же погасшей, как и его взгляд.
- Mujhe dar nahin hai. - он покачал головой. Isake vipareet, Gaarau. Aapakee seva mere lie khatm ho gaee hai.

- Mere bhagavaan? Tum kya kah rahe ho? - брови верного телохранителя на его сухом, смуглом, остром как нож лице, сдвинулись у переносицы - Jab tak aap jeevit rahate hain, meree seva samaapt nahin ho sakatee hai. Main ek kirae par naukar nahin hoon.

- Nahin, sachcha dost, - Бьято медленным, почти усталым жестом протянул ему руку, ставшую почти прозрачной- Zaahir hai, aap naukar nahin hain. Lekin aapakee seva khatm ho gaee hai, kyonki main ab zinda nahin hoon.

В другое время Гару бы почтительно поднес кисть его руки к своему лбу, но на этот раз он остался стоять, по-прежнему сдвинув брови и угольно-черные его глаза сделались совсем мрачными
- Mujhe samajh mein nahin aata.

Генрих вновь попытался улыбнуться, но голова его только качнулась а протянутая рука бессильно упала, свесившись мимо подлокотника, как плеть.
- Aap dekhate hain, Gaarau. Beshak, aap samajhate hain.

Гару поджал губы, отчего те, и без того узкие, и вовсе исчезли.
- Kya aap marana chaahate hain, mahoday? -не столько спросил он, сколько констатировал. - Kya aap unhen lene se pahale marana chaahate hain?
Сухо, без малейших признаков каких-либо эмоций, хотя Генрих знал, что такую позицию его телохранитель поймет куда скорее, чем любой из его семьи или челяди.

К горлу снова подкатывал влажный ком, с которым он пытался бороться, а тот все больше и больше копошился внутри мокрыми, тонкими пальцами, словно поочередно всовывая в легкие каждый из них. Он чувствовал, как в груди начинает хлюпать. Бьято еще прохрипел
- Main lagabhag mar chuka hoon, mere dost. - когда кашель все-таки взял свое, и он согнулся в своем кресле, мучитительно вцепившись пальцами в грудь, и прижав ко рту платок. Все его тело сотрясалось. Приступ длился недолго.
Влажный, красный комок выхаркнулся на белую ткань, и протянулся по ней, оставляя за собой поначалу широкий алый, а потом все более истаивающий до прозрачного, мокрый след. Генрих глянул на салфетку, и, откинувшись на спинку кресла, мучительно часто и поверхностно пытаясь отдышаться, вялым жестом приподнял на ладони салфетку, точно демонстрируя ее своему телохранителю. - Ise dekho. Main bas lambe samay tak marana nahin chaahata. Yadi main apane aap se mar jaoon to aapako apanee shapath se mukt kar diya jaega.

- Haan.

- Achchha, to aap svatantr hain. Unhen pratirodh mat do. Yah pahale se bekaar hai, main haar gaya.

- Jab tum maroge, to tum mujhe kya karana chaahate ho, bhagavaan? - лицо аспарца было непроницаемо.

- Raho aur meree patnee kee dekhabhaal karo. Main keval usake lie darata hoon.

Казалось, Гару ожидал вовсе не этого. И без того сухое и мрачное его лицо, помрачнело и потемнело еще больше.
- Kya aap mujhe yah karane ke lie aadesh de rahe hain, he bhagavaan?

Теперь настал черед Генриха удивляться. Он поднял на своего телохранителя изумленный взгляд. Впервые, за все время службы, ответом на его распоряжение было не привычное повиновение, а встречный вопрос. Это было настолько необычно, что вопрос сорвался прежде, чем он сообразил, что ему, наверное, надо было бы не расспрашивать, а просто сухо повторить приказ и отослать его..
- Tum kyon poochhate ho?

- Yadi aap ordar karate hain, to mujhe aapakee ichchha ka paalan karana hoga. - Гару говорил медленно, словно подыскивая слова - Lekin agar main shapath se mukt hoon, to main usakee seva nahin karana chaahata hoon.

- Kyon? - Генрих был потрясен.

Аспарец плотно сжал губы, словно вначале запрещая себе отвечать, но все же заговорил, очень тихо, но, между тем, так размеренно и уверенно, без малейшего сомнения в голосе, что Генрих, смотревший на него снизу вверх только шире раскрывал глаза, и не находил в себе сил его прервать.
- Vah ek buree mahila hai, mere bhagavaan. Kaala mahila vah. Vah thee jisane tumhen nasht kar diya tha. - он бросил на своего господина пронизывающий взгляд, от которого Бьято похолодел. А Гару продолжал, едва слышно, но твердо - Yadi usake lie nahin, to aap jo bhee karate the vah kabhee nahin karenge. Aur ab vah ek gaddaar ke roop mein mar jaega, pratishodh se bhaagane, lekin ghar par ek sammaanit pita ke roop mein. Ek nahin, sabhee ko tyaag diya, aapake sophe par aap ke chaaron or bheed ghoom jaega. Yah hai, mere bhagavaan.

Он говорил, а Генриха все больше пробирал озноб. Казалось, куда еще больше замораживать его и без того уже полумертвое тело, куда еще больше убивать и без того уже почти убитый дух, ан нет. В словах аспарца чувствовалась правда. Безжалостная, жестокая правда, в которую он отчаянно не хотел верить, не хотел даже слышать. Но слышал. И против воли чувствовал, что не в силах возразить, или оборвать столь неуместные в устах собственной тени, коей Гару и был, слова.
В горле пересохло, голова склонилась на грудь, и он не нашел в себе сил ответить сразу. Думал, что и не ответит, что больше никогда в жизни больше не произнесет ни слова, когда вдруг, как со стороны, услышал свой собственный голос. Мертвый и безжизненный.
- Tum sahee ho ... Main aisa nahin karoonga...

Его рука смяла платок, и он даже не повернул головы, услышав, как открылась дверь. И... Боги, именно сейчас, как раз в это время.. ее запах. Ее голос. Ее прикосновение...
Поднять голову было так тяжело. Но, подняв, и откинув на спинку кресла - уже не хотел отводить от нее взгляд.
Гару молча отступил на шаг, снова растворяясь в полутьме.

- Они идут сюда. - просто ответил Генрих жене, и к собственному удивлению, почувствовал в собственном голосе горечь. А ему-то казалось, что он ее уже пережил, и переступил через нее, устремившись мыслями дальше. Только вот говорить об этом ей, говорить о близком, неминуемом крахе их мечты, ее мечты, оказалось мучительнее, чем осознавать это самому. - Ты должна уехать, Изабель. Сегодня же ночью, до рассвета. Город пока наш. Прикажи собрать все необходимое, и плыви в Аспарию. Завтра может быть слишком поздно.


* Разговор с Гару представлен без перевода, во избежание метагейминга и спойлеров. Знатокам аспарского языка, предоставляется полная возможность понять диалог самостоятельно. От автора же, перевод будет опубликован лишь по завершении эпизода. Прошу отнестись с пониманием)

Посмотреть профиль
 
Изабель Бьято
Дама пик
avatar
Репутация : 136
Очки : 189


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Вс Ноя 25 2018, 00:07
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 2)
5

Музыкой для ее ушей стали слова Генриха. Мелодичным перебором струн заставляющих кожу покрыться мелкими мурашками удовольствия.
“Они идут сюда.”
Качнула головой и прикрыла глаза, как если бы сожалела о гибели их надежд и планов, на деле же, отгоняла волнение вкупе с торжеством. Баронессой начинала она свой долгий путь к вершинам власти. А сейчас перед ней сидит в кресле изможденный старик. Это она высосала из него жизнь и остатки здоровья ради своего блага. Она подчинила своей воле мудрейшего мужчину Кэйранда!
Этот глупец! Да-да, глупец, ведь она так ловко затуманила его разум, а он этого даже не понял! Решил, что она покинет Ланс и сбежит в Аспарию спасать свою жизнь и жить там, в безвестии и одиночестве? Изабель Бьято, герцогиня Ланса покинет Кэйранд?
Никогда.
Тонкие изящные пальцы провели по согретой их теплом руке. Повернувшись к Генриху спиной, стоя прямо напротив распахнутого окна Изабель повернула голову вправо. Тусклый свет зимней ночи осветил безупречный профиль. Высеребрил и подчеркнул ее стан скрытый тонкой тканью платья. Ветер мягко играл волнистыми прядями. Пусть Генрих любуется. Пусть наслаждается. Осталось совсем недолго.
- Я сделаю все, что ты захочешь, любовь моя, но я хочу поговорить с тобой. Наедине.
Аспарца-телохранителя Изабель воспринимала как досадную, но необходимую вещицу, что режет глаз, но и жизнь без нее осложнится. Не без его помощи все эти годы она носила корону герцогини, ведь именно Гару отвечал за безопасность и жизнь Генриха. Но теперь нужды в нем нет, и хорошо бы устранить эту мелкую, но все же помеху на ее пути.

___________________________________________________
Посмотреть профиль
 
Генрих Бьято
герцог Ланс
avatar
Репутация : 308
Очки : 329


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Чт Ноя 29 2018, 02:18
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 3)
6

Генрих несколько мгновений оставался неподвижен, а потом медленно поднял глаза на жену. Поговорить наедине? Так ведь они и так наедине. Присутствие Гару, постоянное, молчаливое, безгласное, никогда не мешало ей говорить. Никогда! Ни о чем! Привыкнув к нему в первый же год их супружества, впоследствии она обращала на него внимания не больше, чем на статую или предмет меблировки. Она не задумывалась о его присутствии, даже когда они занимались любовью, или обсуждали неудавшееся покушение на принца, и, если уж на то пошло, то женщина понятия не имела - понимает ли аспарец хоть полслова по-кэрски. Что за странная фантазия теперь?
Слова Гару вновь ожили в его сознании, связавшись и с приближающимся оттуда, из темноты, врагом, который не будет знать пощады, и с кровавым пятном на скомканном  во влажной ладони платке.
Генрих так же медленно прикрыл глаза, а потом едва повернув голову, поднял взгляд на своего стража.
- kya aapako lagata hai ki vah mujhe dhokha degee?
Аспарец медленно кивнул. Его темные, сухие, крепкие как старые корни, пальцы, сжали рукоять кинжала.
Генрих с усилием, медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Казалось, от этого кивка, от собственных мыслей,  в душу проползало нечто черное, липкое и страшное. Хотелось выть. Хотелось вскочить с кресла, метаться по комнате, срывать завесы, опрокидывать мебель, крушить все вокруг, кричать самому небу о том, что этого не может быть, не может быть никогда, не должно быть, ведь не может же жизнь быть настолько чудовищна. Душу стискивало как капканом, и ему стоило чудовищного усилия воли не зажмуриться, не втиснуться в спинку кресла, не отгородиться от всего мира, от нее, от неба и моря сотней мечей и засовов, чтобы не видеть и не слышать больше ничего. И главное - не думать всего того, о чем говорил этот короткий кивок и это непроницаемое жесткое лицо.
Как же это трудно, боги. Как страшно. Принято считать храбрецами воинов, идущих  битву. Но право же, легче встретить лицом к лицу тысячу мечей, и сражаться, ни о чем не думая, пока не падешь мертвым, чем вот так, ждать, в тишине и неподвижности, предвидя свою судьбу. Кто поверит, что для бездействия требуется больше мужества, чем для самого жаркого боя... Нет. Не поймут и не поверят. Разе что посмеются. К тому же... ведь Генриха Бьято никогда не считали храбрецом.
- Achchhee tarah se - наконец выговорил он еле слышно, с явным усилием. - Vaise to. Jo kuchh bhee hota hai vah kulhaadee ya beemaaree se bhee bura nahin hota hai. - Генрих отер губы окровавленным платком. - Main sab kuchh sveekaar karata hoon.
- Kya aap mujhe hastakshep na karane ka aadesh de rahe hain, mahoday? - Гару словно и не видел в комнате никого, роняя слова с безучастностью статуи, не глядя на герцогиню, впервые ставшую свидетельницей того, что эта одушевленная мебель умеет говорить.
- Haan. - слова давались Генриху явно с трудом. Певучее кенирское наречие, с его обилием придыхательных гласных в его устах звучало как приглушенный стон. - Raho aur dekho. Agar vah mere lie sach rahatee hai, to usakee raksha karen. Yadi nahin, to jaisa ki aap jaanate hain. Lekin use maar daalo, bhale hee vah mujhe dhokha de. Tum mere haath ho, aur mera haath usakee jindagee mein baadha nahin daalega.
Гару помедлил. Всего несколько мгновение, но даже это, для него, всегда повиновавшегося молниеносно, казалось долгим промедлением. Наконец, он шагнул вперед, и выговорив, наконец, ту фразу, которую Изабель, уж точно слышала от него множество раз:
- Main sunata hoon aur maanata hoon. "Слушаю и повинуюсь"- неторопливо склонил колено рядом с креслом Генриха -  Kya tum mujhe kuchh aur aadesh deoge, he bhagavaan?
- Nahin, mere dost. - побелевшие губы Генриха попытались улыбнуться - Mandir mein vaapas jao, yuvaon ko sikhao, aur khush raho. - он с усилием приподнял руку над подлокотником кресла, чтобы протянуть ее своему верному телохранителю. Слабость или страшные мысли совершенно разбили его, и выговорить эти последние слова было невероятно тяжело - Mujhe mat bhoolana.
Гару почтительно принял его руку.
- Main hamesha aapako yaad rakhoonga.
Пальцы Генриха сжались на его кисти, а потом рука тут же обмякла вновь, словно даже это, ничтожное усилие, было ему чрезмерно
- Chalo
Аспарец поднес бессильно лежавшую на его темной ладони кисть своего господина к своему лбу, и было странно слышать, его, всегда такой бесстрастный голос, полным печали и смирения.
- Alavida mere bhagavaan.
Он выпустил руку герцога, бессильно скользнувшую мимо подлокотника, и свесившуюся с кресла, поднялся, и, беззвучно, словно тень, вышел из комнаты, так же неслышно притворив за собой дверь. Точно растворился в тенях, сгустившихся по углам.
Генрих вновь попытался улыбнуться, но дернулись лишь уголки губ, и он снова посмотрел на жену.
- Прости. Не так-то просто отослать того, кто привык быть тенью. Но теперь мы одни.
Он смотрел на нее, смотрел... и не мог насмотреться. Ведь еще совсем недавно она стонала в его объятиях, и ее любовь была жарка и сладка как аромат цветущих на солнцепеке олеандров. Что же так разбило его - болезнь или поражение, что сейчас он не чувствовал в себе сил даже встать и обнять ее? Он не знал, но, казалось, еще ничего в жизни не хотел он так сильно, как сейчас хотел вновь привлечь ее к себе и насладиться ею, пусть и в последний раз. Хотя знал, что этого ему больше не дано.
Посмотреть профиль
 
Изабель Бьято
Дама пик
avatar
Репутация : 136
Очки : 189


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Вс Дек 02 2018, 01:27
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 2)
7

Даже в эти последние часы  Изабель чувствовала острую необходимость в том, чтобы ей восхищались. Она впитывала в себя каждый плененный ее красотой взгляд, особенно в последние месяцы, когда ее тело начало увядать. Постепенно, едва заметно людскому глазу, но неумолимо. И тем драгоценнее и слаще были ее сердцу взгляды, слова и прикосновения. В особенности прикосновения Генриха.
О, Генрих. Все эти дни проведенные подле этого мужчины, все они стали основой. Основанием для ее плана, ведь не без его веры в нее она уверилась в своих чарах. Именно он взрастил в ней любовь к себе в полной ее мере, как и уверенность в том, что перед ней, не сможет устоять ни один смертный муж, если она, Изабель Бьято, того возжелает. Но пришло время закончить начатое. Эта ночь станет концом ее прошлой жизни и началом новой!
Уже после того как Гару их покинул, Изабель плавно развернулась и приблизилась Генриху, жадно вглядываясь в его лицо. Словно бы желая запечатлеть в памяти выражение его глаз, жажду близости и… любовь.
- О чем вы говорили?
Любовь… Какое интересное слово. Но сейчас не до него, хотя, отчего же порой в ее груди, так сладко щемит при мыслях о супруге?
Резко и привычно оборвав недопустимые и так не вовремя отвлекшие ее мысли, Изабель наклонилась и впилась в губы Генриха жадным, жарким и неистовым поцелуем. со всей своей страстью припала к его груди, словно прощаясь перед своим отъездом.
Она отстранилась первой, глубоко и часто дыша, а в уголках темных бархатных глаз блестели слезы.
- Что ты задумал? И, что, - опустила взгляд и пробежала кончиками пальцев по его сжатому кулаку, - прячешь от меня?

___________________________________________________
Посмотреть профиль
 
Генрих Бьято
герцог Ланс
avatar
Репутация : 308
Очки : 329


Здоровье:
80/80  (80/80)
Сообщение  Вс Дек 02 2018, 14:35
Рейтинг сообщения: 100% (голосов: 3)
8

Хвала всем богам она поцеловала его. Поцеловала первая, потому что у него самого не достало бы сил встать без посторонней помощи, и он не смог бы подняться и заключить ее объятия. Да и этот горячий, стремительный поцелуй, буквально сорвавший с его губ необходимость отвечать на ее вопрос - был спасением еще и потому, что он не знал, что ей ответить. Ответить правду, дословно переведя все сказанное - означало бы смертельно обидеть ее, а объяснять, что привело к этим словам, пересказывать всю предыдущую беседу - было так утомительно... да и, видят боги, как не хотелось ему тратить эту ночь, скорее всего, последнюю ночь с ней, на объяснения и пересказы того, что не имеет особого значения. Ведь не имеет же, правда? Пусть себе Гару думает что хочет. Пусть даже он и прав. Какая разница, когда видишь над собой это счастье, эти темные, глубокие глаза и чувствуешь ее запах, терпкий и крепкий, как аромат греха...
- Боги, все же я был счастливым человеком, что последние годы моей жизни ты женщина была моей! Моей! Я, обладал самой прекрасной, самой желанной женщиной, которую только создавали боги под этим небом! - разливавшаяся по телу слабость и испарина не отражались в его глазах, которые поблескивали так же, как и раньше, только вот дыхание, неровное и поверхностное, с трудом осиливало длинные фразы, прерываясь на кашель. Такой, казалось бы, не страшный, совсем тихий и слабый, скорее покашливание вроде вежливого кхе-кхе, на каждом третьем-пятом выдохе. Только он один и знал, что это - вовсе не лучше тех раздирающих легкие в клочья приступов, что душили его неделей раньше, как могло бы показаться, а было просто следствием того, что у его мышц и легких уже не доставало сил выталкивать воздух с прежней силой. Вот и сейчас он откряхтелся в сжатый кулаке платок, отер губы, и с устало-виноватым видом разжл ладонь, показывая жене смятый платок. К чему было скрывать кровавые пятна на нем? Она и без того уже не раз их видела, и наверняка все понимала.
- Ничего, как видишь. Да и задумать... поздно уже что-либо придумывать, Изабель… - Он улыбнулся, как будто это имя само по себе было музыкой на его губах, и он не удержался, чтобы повторить его вновь, медленно, словно пробуя на вкус изысканнейшее вино - Изабель… Уезжай. Негоже тебе видеть меня узником в моем же собственном замке. Я боюсь теперь только, чтобы ты не разделила мою судьбу. Нет...
Генрих приподнял руку, потому что ему показалось что она сейчас захочет его перебить. Откашлялся и продолжил, дыша мелко и прерывисто, переводя дыхание через каждую пару слов.
- Я помню. Помню что ты сказала мне тогда, на морской дороге. Но жизнь ведь не баллада, душа моя. Ты молода... красива... я хочу, чтобы ты жила в достатке и покое, и была счастлива.... Только так я еще и могу восторжествовать над своими врагами, даже если за узилищем последует плаха. Ты ведь уедешь... Времени.... времени остается все меньше.
Посмотреть профиль
 
Спонсируемый контент

Сообщение  
9

 
 
27.02.1254, Да обратится в прах янтарная корона!
Предыдущая тема Следующая тема  Вернуться к началу 
Страница 1 из 1

Хроники Кэйранда  :: Скрипит перо, оплывает свеча... :: Шаги истории +
Перейти:  

LYL Зефир, помощь ролевым White PR photoshop: Renaissance


ВЕДЬМАК: Тень Предназначения Рейнс: Новая империя. Политика, войны, загадки прошлого РИ 1812: противостояние В шаге от трона. Псевдоитория, интриги, магия
Borgia .:XVII siecle:. Игра Престолов. С самого начала Francophonie Айлей Киндрэт
DREAMS OF CROWN Разлом Бесконечное путешествие

Мы ВКонтакте

LYL